Дома здесь в большинстве были в два этажа: нижний каменный, верхний деревянный, с резными наличниками на окнах, похожими на огромные, навсегда застывшие снежинки, и двускатными коричневыми крышами. Там, на разогретых солнцем крышах, нежились кошки, свесив вниз передние лапы, и, сощурившись, наблюдали за прохожими. В одном окне с геранью Аленка заметила толстую неряшливую тетку и фыркнула. Тетка по-деревенски откровенно ее разглядывала. Аленка показала язык и рассмеялась, вспомнив, что на ней – мини-юбка и бежевая маечка с иностранной надписью и большим вырезом. В центре, в «цивилизации» (мамино выражение), такой наряд выглядел бы естественно, а тут… Не столица. Эх, сесть бы сейчас на скорый, рвануть бы туда, в толчею, шум, гам. Забыть хоть ненадолго о семейных скандалах (так и видится: мама с раскрасневшимся в истерике злым лицом, отец пытается что-то робко возразить, но его ставят на место одним движением бровей), о самодовольном тренере-гимнасте Диме… «Что я в нем нашла, дура? Физиономия слащавая, усики как у Гитлера над безвольным подбородком…»

– А где ты живешь?

– Тут, неподалеку. Две остановки.

– Ты меня никогда к себе не приглашал. А я жуть какая любопытная. Все придумываю себе твою квартиру. Наверно, этакая романтическая берлога. Медвежья шкура на полу, кубки в шкафах… Да? А ружье у тебя на стене висит?

– Не выдумывай. Зачем мне ружье?

– Так ты меня приглашаешь?

Он виновато вздохнул:

– Извини, Ленок, сегодня никак. Вовку надо забрать из садика.

Сердце скакнуло. Вот ведь, подумала, какой он! Сына один воспитывает. Заботится, ночей не спит. Дома, конечно, кавардак, поэтому и не приглашает, стесняется. «Значит, так. Перво-наперво сделаю уборку, сварю борщ (путь к сердцу мужчины…) Вот блин, как же его варят-то, борщ этот? Ну ладно, пожарю картошку, тоже сойдет».