— Но, — возразил Джосайя Вортингтон. — Но. Но это человеческий ребёнок. Живой. Понимаете? Понимаете… Понимаете, я хочу сказать… Это же кладбище, а не детский сад, чтоб его!

— Вот именно, — кивнул Сайлас. — Очень точно подмечено, сэр Джосайя. Я бы не сумел сформулировать лучше. И ровно по этой причине, не считая всех остальных, жизненно необходимо вырастить этого ребёнка с наименьшим возможным вредом для жизни кладбища, да простят мне этот каламбур, — с этими словами он приблизился к миссис Иничей и посмотрел на ребёнка, спавшего у неё на руках. Он поднял бровь.

— Миссис Иничей, у него есть имя?

— Его мать на этот счёт ничего не сказала, — ответила та.

— Ну что ж, — сказал Сайлас. — В любом случае, от старого имени ему теперь не много пользы. Кто-то хочет его смерти. Дамы и господа, не придумать ли нам ему новое имя?

Кай Помпей подошёл и взглянул на ребёнка.

— Он немного похож на моего проконсула Марка. Мы могли бы назвать его Марком.

Джосайя Уортингтон сказал:

— Он больше похож на моего садовника Стеббинса. Не то, чтобы я предлагал назвать его Стеббинсом. Он пил, как сапожник.

— Он совсем как мой племянник Гарри, — заявила матушка Слотер. Казалось, всем до единого обитателям кладбища было что предложить в качестве имени. Все наперебой сравнивали малыша с кем-то давно забытым. И вдруг миссис Иничей всех прервала.

— Он не похож ни на кого, кроме самого себя! — твёрдо сказала миссис Иничей. — Он как никто.

— Значит, он Никто, — сказал Сайлас. — Никто Иничей.