Неудивительна популярность в не столь далекие времена трактатов на тему "Христианство и коммунизм", "Коммунизм и христианство". Вполне объяснимо болезненное любопытство теологов к коммунистической идее. Их безуспешные попытки сакрализировать ее похожи на потуги свихнувшегося мистика разглядеть, что там, за Великим Пределом, вглядываясь в глаза покойника. Понятен и прагматичный цинизм носителей и воспроизводителей коммунистической идеологии, не гнушающихся с пользой для себя ("для дела" -- что, впрочем, одно и то же) брать нужное текущему моменту там, где "нужное" обнаруживается.

Но странным было то, что идея светлого коммунистического будущего в зомбифицированном виде весьма напоминала христианский "тот свет". В отличие от эволюционной карнавализации культур, здесь даже не пахло фарсовой профанизацией. Отнюдь! "Не мы, а внуки наших внуков", "не мы, так наши дети" -- эти и им подобные лозунги стали паролем, пропуском в "рай" для поколений, одно за другим сжигаемых в топке чудовищного эксперимента. Мрачное подозрение -- а был ли вообще эксперимент -- придет к исследователям позднее.

Серьезное отношение к "светлому будущему" требовало, казалось, немедленного удовлетворения в так называемой советской художественной литературе, но получило развитие в ее чахлой ветви, именуемой научной фантастикой, практически все семь десятилетий гонимой и презираемой вершителями судеб. Отношение отчасти справедливое -- тоскливая статистика загробного светлого завтра возбуждала и леденила кровь одновременно, как и всякая непристойная попытка заглянуть за Предел.

На этом этапе исследователи фантастикой пренебрегли. Они снова обратились к почти обязательному умерщвлению героя. Возникло действительное или мнимое противоречие. С точки зрения программистов структур стереотипа "светлого загробного будущего" в зомбифицированном сознании имело смысл, казалось бы, воспроизводить позитивные реалии. Но исследователи не учли, что говорить о смысле целесообразно, только находясь по эту сторону принципа удовольствия.