— Но разве шатры прусских и ливонских крестоносцев не стоят в этом лагере? — бесстрастно спросил в свою очередь Бельгутай. Тимофей столь же бесстрастно перевел слова степняка. — Разве рыцарские ордена не выполняют нынче волю вашего величества? Разве осмелились бы магистры сами, без одобрения императора и без наущения из Рима, тоже, впрочем, подчиняющегося вашему величеству, объявлять походы, собирать рыцарские отряды и нападать на соседей?

По шатру прокатилась волна недовольного гула. Подобный ответ-вопрос со стороны послов при желании можно было счесть непозволительной дерзостью. Однако Феодорлих предпочел улыбнуться. Еще раз. И еще шире.

— Хан Огадай хорошо осведомлен о тонкостях европейкой политики, что, несомненно, делает ему честь. Но ведь он, насколько я могу судить, разумный человек. А зачем двум умным и могущественным властителям портить отношения из-за клочка никчемной русинской земли, когда вокруг так много непокоренных народов и недоделанных дел?

«Ах, никчемная русинская земля!» Тимофей мысленно скрежетал зубами, но внешне сохранял спокойствие, как и подобает посольскому толмачу. Тимофей переводил…

— Хан еще не подчинил полностью своей власти китайские царства и южные страны, — продолжал Феодорлих. — Его конница не вытоптала персидские земли и не испробовала крепость своих мечей на сарацинских шлемах. Как видите, я тоже кое-что знаю. А потому спрашиваю…

Феодорлих выдержал паузу, прежде чем задать вопрос. Затем четко и внятно произнес:

— Стоит ли скудная дань, собираемая с русских княжеств, раздора между нами? Или дружба со слабыми, раздробленными русинами хану Огадаю важнее прочного мира со мной?

— Урусы — соседи и союзники великого хана, — сухо заметил Бельгутай.

Тимофей перевел.

— Это всего лишь слова, — небрежно отозвался император. — Любой союз действен лишь до тех пор, покуда он выгоден. Когда же вреда от него оказывается больше, чем пользы, когда союз становится ненужным и тем более опасным, от него отказываются.