Бельгутай был нойоном — кем-то вроде боярина или знатного дружинника-ипата

В общем, постранствовать и мир повидать Тимофею довелось — дай бог каждому. К двадцати пяти годкам он был знатоком иноземных обычаев и толмачом, каких поискать, и, что не менее важно, считался своим человеком при ханской ставке. Настолько своим, что, когда Угрим предложил его, «Тумфи-богатура», толмачом в посольство, снаряжавшееся в латинянские земли, татары согласились без долгих раздумий.

В воинских науках Тимофей тоже преуспел изрядно — не меньше, чем в языках. Потому и был поставлен сотником в ищерской дружине. Угрим доверял ему как никому другому. Достаточно вспомнить хотя бы, что именно Тимофей с десятком лучших гридей встретил и сопроводил к князю никейскую царевну, спасавшуюся от латинян, которые, вслед за Царьградом, подминали под себя остатки Византийской империи. Черноокая гречанка Арина искала убежища в ищерских землях. И нашла: несколько месяцев назад царевна-беглянка стала супругой князя-волхва — горбатого, старого, ликом далеко не пригожего. Но ведь стала же… Ох, Арина-Арина!

Образ молодой красавицы княгини всплыл перед внутренним взором Тимофея, не к месту и не ко времени будоража кровь и наполняя сердце непозволительной завистью к господину.

— Сегодня первый день переговоров, — задумчиво произнес ханский посол.

Тимофей тряхнул головой, отгоняя ненужные мысли и возвращаясь к текущим делам.

— И сколько впереди еще дней этих — одному лишь Вечному Небу-Тэнгри ведомо, — продолжал Бельгутай. — Так что если Хейдорх вдруг пожелает покарать нас за дерзкие речи, времени у него будет предостаточно.

— М-да, Бельгутай, — со вздохом посетовал Тимофей, — служба, однако, у вас, у послов…

— У нас, — поправил татарский нойон. Затем спросил с сочувствием: — Тяжко?