- Ну, хорошо-хорошо. И ты стало быть полетишь со мною?

Он спросил это даже с уверенностью - и могло ли, право, быть так, чтобы она, Таня оставила его теперь. Но она ответила:

- Нет. Я не могу оставить родной парк без присмотра. Я просто делаю единственное, что могу сделать, чтобы помочь тебе...

- Да, да - понимаю. - удрученно проговорил Михаил. - Но, я потом вернусь к тебе.

- Ты должен нагнать Бабу-ягу и похитить у нее метлу. Это очень сложно, почти невозможно, но - это единственное, что я могу тебе посоветовать. Единственное, чем могу тебе помочь...

И тут увидел Михаил, что по щекам Тани катятся слезы - казалось, что это крапинки солнечной весны, самого прекрасного весеннего дня. И от осознания, что это прекрасное создание его любит, что это по нему льет она слезы - от этого сразу стало ему легко, и то что страшное, что предстояло ему, что окончательно должно было разрушить привычную ему жизнь - все это представлялось уже совершенно не значимым, что должно было промелькнуть в одно мгновенье - ну а после этого он непременно вернулся бы к Тане, в блаженстве.

А ковер уже был соткан. Она собрала все листья, которые находились в сфере зеленого света, и теперь они стояли на голой с выпирающими голыми корнями земле. Ковер был соткан из нескольких слоев листьев, и сам напоминал по форме огромный лист, с удобной выемкой посредине. Таня прошептала листу несколько слов, после чего отпустила - он не упал, но повис в воздухе перед нею.

- Пора. - прошептала она - словно птица в вечернем лесу последнюю песнь заходящему солнцу пропела. - Теперь он уже совсем близко...

Михаил прислушался, и понял, что земля, окружающие деревья, ветви, сам воздух - все часто-часто вздрагивает от все нарастающего топота. Ветер грохотал в изгибающихся, выпускающие последние листья кронах; черное, изгибающееся небо стремительно проносилось над их головами, и там в разрывах по прежнему зияли внимательные красные глаза. Некие, едва уловимые, но грозные тени метались на некотором отдалении среди ветвей.