— Так я ж, Степаныч, можно сказать, по Ленину и живу, — с поганой ухмылочкой отбивался караульный. — В кино плакат висит, на нем другие слова Ленина писаны: «Из всех искусств для нас важнейшим является кино»…

Ильича просто распирало во время этих разговоров. Скверно! Совсем скверно!!! Как же чудовищно неверно поняты народом его слова! Какое, к черту, искусство? Сколько раз он при жизни повторял, что искусство — это что-то вроде интеллектуальной слепой кишки, когда его пропагандистская роль будет сыграна, все искусство надо — дзык, дзык! — вырезать. За ненужностью. А лозунг — «ликвидировать неграмотность» — отнюдь не следует трактовать как стремление к нарождению новой интеллигенции. Ликвидировать безграмотность надо лишь для того, чтобы каждый крестьянин, каждый рабочий мог самостоятельно, без чужой помощи читать декреты, приказы, воззвания. Цель вполне практическая. Только и всего!

Чтобы не слышать бестолковых диспутов, Ленин опять приноровился вызывать у себя белую плесень. Оба Збарских немедленно переместили его из гроба в любимую ванночку Ильича. Дрожа за сохранность вверенного тела, они умащивали его бальзами в Тюмени даже активней, чем в Москве. Тяготы войны ленинской свиты не касались: недостатка не было ни в чем. За дистиллированной водой в случае нужды тут же отправляли самолет в Омск. В итоге Ильич в эвакуации даже располнел на несколько килограммов, что было незамедлительно расписано медиками в довольно хвастливом докладе к правительственной комиссии.

Но все хорошее проходит быстро. Весной 45-го Ленин вернулся в Москву. По дороге его неприятно поразили висящие на добром десятке станций и даже полустанков гигантские плакаты с портретами Кобы и одинаковой подписью: «Сталин — это Ленин сегодня».

После гомонящих вокзалов, полных ликующих от очевидной уже близкой победы людей, Траурный зал показался особенно мрачным, тихим, гулким. Но главное — Ильич оказался резко отрезан от информационного потока, к которому так привык в эвакуации. Это было сравнимо только с его прижизненной изоляцией в Горках.