В юности Бандар и сам покрывался гусиной кожей, слушая байки институтских товарищей. Годы научили его быть серьезнее. Буквально накануне Гут оборвал неоперившегося второкурсника по имени Чундлмарс, который вздумал потчевать одногруппников подобной ересью.

— Общее, — перебил его профессор, — есть не что иное, как сумма противодействующих сил. Отсутствие всякой цельности — вот его главная черта. Дурень борется с Мудрецом, Герой сражается с Негодяем, Анима бьется с Анимусом: По-вашему, эти разрозненные обрывки человеческого вымысла в состоянии сплотиться во имя единого смысла?

— А как же толпа? — осмелился возразить студент. — Каждый в отдельности не согласен с остальными, но стоит замаячить какой-либо внешней угрозе…

— Поймите же, — вмешался Бандар, — бессознательное, пусть даже трижды коллективное, потому и бессознательное, что не способно ощутить само себя, а тем более почувствовать чье-то там вмешательство. Откуда взяться сознанию в бессознательном? Это невозможно по определению.

— Невозможно или невероятно? — заартачился Чундлмарс, впрочем, явно теряя позиции перед несокрушимой логикой преподавателя. — А вдруг мы закрываем глаза на его попытки привлечь внимание просто потому, что не замечаем связи между ними?

Гут презрительно фыркнул и довольно грубым жестом отослал зеленую молодежь куда подальше.

И вот теперь, проникнув через ворота, Бандар ошалело уставился на раскинувшийся перед ним пейзаж; от недобрых предчувствий по спине пробежал холодок. По всем правилам исследователь ожидал попасть в солнечное королевство бардов и трубадуров, но тогда его взору предстал бы Замок с башенками и коническими крышами, на вершинах которых весело, полоскались бы на ветру гербовые вымпелы с хоругвями, а зеленые лужайки с прозрачными журчащими фонтанами окружали бы деревья, круглые и симметричные, как на детских рисунках.