Эра прочла заметку дважды, кусая губы.

- Предположим, я с вами говорила неделю назад, товарищ Кудеяров-Карачаров,-процедила она.-Но что это меняет? Значит, вы хотели поймать меня на слове? Напрасно старались. Бездарная копия не заменяет оригинала. Эрзац остается эрзацем.

Несется по московским проспектам обыкновенный троллейбус, стремительна неповоротливый, мчит над асфальтом свое брюхо, нашпигованное пассажирами, бочки-колеса разбрызгивают лужи, искрят усы, дергаясь на проводах, цокают рычаги, двери журчат, сминаясь гармошкой, медяки трясутся в кассе... а возле нее сидит с угрюмым видом рядовой пассажир, четыре копейки ему цена, и в груди его буря бушует... Буря!

Ревность, зеленоглазое чудовище, рвет сердце когтями. Юра ревнует к Юре, лицо прежнее к новому, Я-четвертое к одиннадцатому Я. Юре обидно, что недоступная снежная вершина оказалась такой легкой для смазливенького красавчика. А если бы он не признался, что он - это не он? Что тогда? Эра стала бы его женой? Чьей?

"Эрзац остается эрзацем",-сказали ему. Юра-четвертое Я - скрипит зубами от досады. Его обманули. Он старался, ломал себя, переделывал, подвиг терпения совершил и в ответ услышал одни оскорбления. Эра с легкостью нарушила слово. На что же надеяться, если слово любимой ничто?

Но не глупо ли, не стыдно ли взрослому человеку надеяться на любовь по договоренности? Смешно перечислять пункты условий. Как будто можно полюбить из честности... Эрзац остается эрзацем. Я - не то, о чем мечтала Эра.

Допускаю, что она сама себя не понимала толком, в своих мечтах ошибалась. Думала, что требования у нее эстетические, а на самом деле в глубине лежало тщеславие. Под руку со знаменитостью хотелось ей идти по жизни.

"С кем это идет наша Эра?" Не с безвестным красавцем, а с прославленным деятелем кино. "С самим Карачаровым!"

А что я мог предложить ей? "С кем это наша Эрочка? Не с Карачаровым ли?" "О нет, это один тип из нашей лаборатории, серая личность. Ужасно похож на знаменитого артиста, но сам по себе ничто. Забавное сходство, правда?"