Зачем она жила вообще? Зачем ходила на скучную работу со скучной зарплатой, по графику четыре на два, с девяти утра до девяти вечера? Дома допоздна просиживала за компьютером, а в выходные — буквально, дни, предназначенные для выходов — никуда не выходила?

«Глаза б мои этот мир не видели», — так она думала. Он душил её, этот мир. Сжимал, как мусорный пресс. Подавлял выбросами чего-то тёмного, мёртвого, сквозь которое становилось невозможно дышать: грудь заклинивало, сердце каменело. Во время этих спазмов ноги сами сворачивали к мосту. Танатос. Безжизненное тело, как изломанная кукла, на железнодорожном полотне.

И только мысль о маме удерживала, как тонкая ниточка.

Мама не понимала. «Что за глупая хандра? — говорила она. — Нет ничего ценнее жизни!» И была, безусловно, права: Алёна признавала это и соглашалась. Но…

Мир давно сошёл с ума, он был болен. И она — тоже. Она не хотела видеть этот мир… И её глаза застелил туман.

Она поливала гренки с омлетом черносмородиновым вареньем, запивала всё это грейпфрутовым соком и нацепляла наушники. Мир исчезал, оставалась только музыка.

Потом музыка заканчивалась, и всё начиналось сначала: книги, люди, деньги. Любовь, маги, вампиры, оборотни, космооперы и, конечно же, «попаданцы» — куда ж без них. Бойкий слог, штампованные на конвейере сюжеты. И это составляло девяносто пять процентов продаж. Люди покупали и уходили от реальности, расслабляя извилины, а издательства клали денежку в карман; некоторая доля доставалась Валерию Сергеевичу, и совсем крошечную дольку получала Алёна в виде зарплаты.

Она бережно расставляла макулатуру в красочных обложках по полкам, когда вошёл необычный клиент. Он оказался первым сегодня: рабочий день только начался, покупателей ещё не было. Огромного роста, в короткой дублёнке и мохнатой шапке, с кожаной папкой под мышкой и белой тростью с чёрным наконечником. Глаза его были скрыты щитком тёмных очков.