Цыган помрачнел.
- Дяденька, а правду ли сказывают: кого конь понюхает, тот сегодня же помрет? - спросил богатырь все тем же придуренным голосом.
- Одни бабы такое болтают, да еще вот сущеглупые, вроде тебя, - проворчал цыган.
По конской морде покатились крупные, с гусиное яйцо, слезы.
- Видишь, баро - он тебя уже и оплакивает, - сказал Жихарь. - Купил лошадку, а покататься всласть и не придется...
И сам заплакал, предварительно себя же ущипнув как следует.
- Вздор говоришь, гаджо, - утешил его цыган. Правда, в голосе его уверенности не водилось.
Тут сверху послышались отвратительные звуки. Мара задрал голову. Над ним кружился большой черный ворон, непрерывно разевая клюв и хрипло каркая. Чтобы ни у кого не возникло сомнений, кому именно предназначено карканье, ворон еще и опростался на красную рубаху.
Мара вскинул вверх долгие свои руки, но черный оскорбитель уже был таков.
- Ой-ой, - сказал Жихарь. - Это уже точно к покойнику.
Мара, ругаясь по-своему, оттирал рукав.
Где-то в глубине ярмарки ни с того ни с сего заорали петухи.
- Дяденька баро, берегись! Где-то смерть твоя ходит!
Дурачков бить не принято, а вот прислушиваться к ним люди прислушиваются, сколь отважны бы они ни были.
- Дяденька, у меня, на тебя глядючи, переносье чешется! - испуганно воскликнул богатырь. - Значит, о скорой смерти слышать!
Вокруг них начали собираться люди. Цыганки из Мариного табора, услышав, в чем дело, начали потихоньку тревожиться.
- У тебя нынче сад, дяденька, не поздно ли зацвел? - продолжал неугомонный дурачок.
- Откуда у цыгана сад? - огрызнулся Мара и грубо отпихнул Налима, который продолжал его обнюхивать.
Прибежал маленький, рыжий, как Жихарь, лохматый песик, сел возле цыганских блестящих сапогов, склонил мордочку вниз и завыл так пронзительно, как воют собаки только по ночам, да к тому же далеко не всякой ночью.