В маленькой комнате Говорухи было неожиданно пусто. Мик, привыкший к виду сотен книг, которыми было заставлено жилище Ростислава Вадимовича, удивленно оглядел голые полки шкафа и пустые углы, когда-то заваленные связками старых журналов и томами энциклопедий.

- Не бойся, Мик, - долетело откуда-то со стороны распахнутого окна. - Меня пока еще не обокрали...

- Здравствуйте, Ростислав Вадимович, - пробормотал Плотников, подходя к старому продавленному дивану, на котором лежал старик. - Как... как вы себя чувствуете?..

- Я? Ты знаешь, мне немного легче. Говорят, это всегда так бывает. Последняя милость.

- Что вы говорите... - неуверенно запротестовал Мик, со страхом глядя на белое, почти неузнаваемое лицо Говорухи. - Если легче, это... это хорошо...

- Конечно, хорошо, - усмехнулся старик и попытался привстать. - Лучше чем доходить при полном кондратии. А книги я в университет отдал, на свою старую кафедру. Разворуют, конечно, но пусть лучше они, чем эти...

И Ростислав Вадимович выразительно кивнул в сторону двери, ведущей в коридор. Мик присел на диван и, стараясь говорить как можно бодрее, начал передавать приветы от родителей, пересказывать запоздалые медицинские советы, вычитанные матушкой Плотникова из научных журналов, и даже попытался завести беседу о погоде. Говоруха слушал, не перебивая, но взгляд живых серых глаз был столь выразителен, что Мик, не договорив фразы, умолк.

- Михаил, - тихо, еле слышно заговорил Ростислав Вадимович, - не надо! У меня есть все болячки, положенные в мои восемьдесят пять, но разжижением мозгов пока не страдаю. Я позвал тебя не для того, чтобы ты изображал тут Евгения Онегина. Я не твой дядя, и завещать мне нечего. Я уже исповедался и причастился. Я ведь верующий, Мик, и мне не страшно, так что можешь меня не утешать. Но кое-что я не рассказал даже на исповеди...