Старик замолчал, несколько раз глотнул воздух.

- Я мог бы позвать твоего отца. Знаю его много лет, куда больше, , чем тебя, шалопая. Но мне нужен именно ты...

Говоруха на секунду закрыл глаза, затем вновь заговорил, причем голос его неожиданно окреп, даже белое, подернутое легкой желтизной лицо порозовело, будто разговор придал старику новые силы.

- Мик... Ты ведь оттуда, правда? Тебя не было все эти месяцы. Сначала Миша... Михаил Модестович... Потом Тургул и Витя Ухтомский. Я не ошибаюсь?

- Не ошибаетесь, Ростислав Вадимович, - также тихо ответил Плотников. - Я был там. И скоро вернусь.

- Молодец. Не страшно на войне? Когда - со своими?

- Они не свои! - Лицо Мика дернулось. - Рачья и собачья сволочь! Непобедимая и легендарная... Ничего, поглядим!..

- Да... - помолчав, вздохнул Говоруха, - ты стал совсем другим... Это ведь не твоя война, мальчик!

- Моя! - резко ответил Мик, и старик, взглянув ему в глаза, умолк.

Несколько минут стояла тишина. Плотникову стало совестно оттого, что он повысил голос в присутствии больного, и он не знал, о чем вести речь дальше. Впрочем, Ростислав Вадимович заговорил сам:

- Не сердись! Просто я видел за свою жизнь слишком много крови... Впрочем, скоро мне будет уже все равно... Что-то душно...

Плотников оглянулся - окно было открыто настежь, и в комнате стояла приятная прохлада. Старик уловил его взгляд и покачал головой:

- Это все уже не поможет. Слушай, Мик! Мне трудно говорить, но я должен... Ты помнишь рукопись в Ленинке - "Житие Святого Иринея"?

- Помню, - кивнул Плотников, думая, что сознание старого Говорухи уже начинает мутиться. - Ее, кажется, написал Гийом де Ту. Овернский клирик...