Витя первое время зарабатывал на жизнь тем же, что и в Липецке: матрешками и иконами. Сначала у него были какие-то неприятности — то ли из-за конкуренции, то ли еще из-за чего-то, но все довольно быстро утряслось. Витя даже стал нормально зарабатывать. Но жил все равно у Костика. Ну, у того художника, в мастерской, потому что это было удобно — много места для работы и к тому же там можно было познакомиться с полезными людьми. Витя почти не спал: утром и днем работал, вечером торговал своими досками, а по ночам ходил на всякие тусовки, вечеринки, встречи, вернисажи — всюду, где можно было завести нужные знакомства. Времени ему всегда не хватало, потому что нужно было не только расписывать доски, но и делать то, ради чего он приехал в Москву.

— И ради чего же он приехал в Москву? — хмуро осведомилась я.

Вдовица посмотрела на меня со значением и торжественно ответила:

— Чтобы сказать новое слово в искусстве!

Я еле сдержалась, чтобы не фыркнуть. Но Катя моего скептического вида, кажется, не заметила.

— Мы с Витей познакомились через полгода после его приезда в Москву в доме у одного чудака. Витя был с приятелем, который собирался издавать новый журнал, посвященный литературе и искусству. Правда, журнал так и не вышел, потому что на него не нашлось денег, но тогда нас с подругой позвали, потому что она закончила филфак МГУ и писала повести про Древний Рим, а я только что поступила в Гнесинку по классу вокала и должна была вести в журнале музыкальную рубрику. Мы с Витей сразу понравились друг другу. Он мне потом сказал, что я ему напомнила Марлен Дитрих в молодости. А он был похож на Че Гевару — такой же растрепанный и красивый, как на той фотографии, без которой не обходятся издания Пелевина. Мы стали встречаться. Я стала помогать ему продавать доски, чтобы у него оставалось больше времени на работу.