— Погоди, Мариам, еще не все сказал, — загораживает вход в палату Фарид. Я догадался, что это именно он. — Боюсь, твои ушки красными станут от этих слов… Я тебя, Алексей Федорович, сильно уважаю, даже страдаю за будущую твою операцию… Ты знаешь это?… Вижу — знаешь. Тогда послушай. Сколько раз говорил: не кури в палате? Скажи, говорил?

— А ты кто такой, чтобы я тебя слушался? — заскрипел Алексей Федорович. — Начальствуй в родном Азербайджане сколь угодно, а в России помолчи… Потому что плевать я хотел на тебя и на твою зазнобу…

В доказательство куряка послал в угол длинный плевок.

Мне показалось — Фарид сейчас набросится на него с кулаками. Он сделался страшным. Глаза расширились — они уже не сверкали, а чернели провалами, руки подняты и прижаты к груди, словно у боксера на ринге; зубы оскалены…

Нужно броситься между противниками, предотвратить неизбежное столкновение, исход которого нетрудно предрешить, учитывая разные «весовые категории». Больница — не ринг и не бойцовский ковер.

Но боль в бедре приковала меня к постели покрепче кандалов. Тем более, что я испытывал непонятную симпатию к горячему азербайджанцу и столь же непонятное чувство антипатии к его противнику.

Начистит Фарид ухмыляющуюся морду садиста — ничего не произойдет страшного. Авось, у куряки искривленные мозги встанут на место.

— Еще раз прошу тебя, Алексей Федорович, не трогай мою Мариам. Плохо будет тем, кто ее обидит, очень плохо!

Кажется, куряка испугался всерьез. Он уже не скоморошничал, не ехидничал — откинулся на подушку, побледнев, натянул на себя одеяло. Будто оно, серенькое, тощее больничное одеяльце — кольчуга либо панцирь, будто оно способно защитить его от грозного противника.

Воспользовавшись тем, что Фарид освободил вход, подступив вплотную к куряке, в палату влетела девушка в развевающемся белом халате. Небольшого росточка, складненькая, гибкая, она напоминала птицу с распростертыми крыльями.