А когда отзвенит колокол, зовущий к вечерней молитве, и лёгкий бриз навевает благословенную прохладу с моря, в этот час он часто сиживал под шелковицей и смотрел, как играют волны далеко внизу, в бухте. Как тонущие лучи солнца жмутся к поблёскивающим гребням, смешиваются с ними в светящуюся пену, — тогда воцаряется мир, и тёмные долы ждут и молчат.

Вот тогда-то, наверное, он и послал за старым Мануэлем, садовником торговца Отеро, который знал тайны виноделия, как никто другой во всей стране, и слушал его.

А листья шелковицы беспокойно шумели, как будто хотели развеять тихие речи, чтобы их не услышал кто-то незваный.

И качал головой добрый пастырь, внимая словам о том, что в сусло нужно бросить куски старой кожи, чем грязнее, тем лучше, дабы улучшить букет, и смотрел испытующе в изборождённый морщинами лик старца, желая понять, правду ли тот говорит.

А когда стемнело и солнце скрылось за зелёными холмами, то он просто сказал:

— Ступай домой, сын мой, спасибо тебе. Смотри, вон уже разлетались окаянные ласточки. — Так называл он летучих мышей, которых терпеть не мог. — Да благословит Божья Мать твой путь.

Потом пришла синяя молчаливая ночь с тысячей добрых глаз, и тлели искры в дремлющей гавани. А тяжёлые гроздья винограда всё наливались соком.

О как бушует молодое бурное вино в подвалах, как будто рвётся прочь из тьмы, на волю, где оно рождено!

Бочонков было мало, и монахи жаловались, что плоды их тяжкой работы так скудны.

Падре Сесарео Окариц не промолвил ни слова, только хитро улыбался, когда пришла курьерша и принесла письма торговцев — голубые, красные, зелёные, — с гербами и затейливой вязью, со всех концов Испании.

Когда же пришло послание двора, с королевской печатью, то уже не было тайной: монастырское вино Алькацаба стало жемчужиной Малаги. Подобно пурпуру древности драгоценному его отпускали на вес золота, и букет его воспевали поэты.