Властители пили его и к ним приближённые дамы, и поцелуями собирали его капли с края кубка.

Богатство поселилось в монастыре, и подвалы опорожнялись от вина, и ларцы полнились сверкающими сокровищами.

Великолепная часовня «del Espiritu Santo» вознеслась на месте старой, и мощный серебряный колокол возносил хвалу Господу, звеневшую благою вестью над долинами.

Братья поглядывали мирно, стали толстыми и круглыми и величественно восседали на каменных скамьях. А с рытьём уже давно было покончено.

Но виноград родился, как и прежде, — сам собой. И это было монахам по душе.

Они ели и пили; только раз в году — как на праздник — они отправлялись со своим аббатом в подвал, когда бродило вино, и, подмигивая друг другу, смотрели, как он бросал в каждый бочонок пол старого сапога. Вот и вся тайна, как они считали, и они радовались вместе с благочестивым старцем, который всегда для этого торжественного момента сберегал свои старые сапоги и сам их резал.

Старый Мануэль, правда, часто говорил, что это, собственно, чудо, что одна только кожа не может быть причиной столь чудесного вкуса вина. Кожу-то кладёт каждый третий винодел в Малаге в своё сусло, когда оно бродит. Видно, благодати исполнена сама земля, доставшаяся им в наследство.

Но всё это мало заботило братьев: солнце светило, виноград рос, а поставщик королевского двора из Мадрида приезжал год из года, забирал бочонки и привозил деньги.

Одним ясным осенним днём падре Окариц уснул в своём кресле под шелковицей и больше не проснулся.

В долине внизу звонили колокола.

Зелёное, простое, прохладное ложе земли!

Возле умерших аббатов спит он теперь. И остатки стены на вершине холма отбрасывают свою тихую, почтенную тень на его могилу. Там много мелких синих цветочков и узкая каменная доска: «Requiescat in pace».