В животе у него похолодело.

Эйлин поднялась, натянула свитер, брошенный на подлокотнике кресла.

— Мне нужно… переварить все это, — сказала она. — Слишком много всего для одного раза. Прости. — На него она не смотрела. — Мне нужно время.

— Я провожу тебя до Восьмой авеню, — предложил он. — А там ты сможешь поймать такси.

Звезды, казалось, излучали холод, какую-то ненависть к самой жизни. Он втянул голову в плечи и глубоко засунул руки в карманы. Несколько секунд спустя рука Эйлин обвила его пояс, и он на ходу привлек ее к себе.

Они остановились на углу Восьмой авеню и Девятнадцатой улицы, и почти тут же подъехало такси.

— Можешь не говорить, — сказала ему Эйлин. — Я буду осторожна.

В горле у Фортунато застрял такой тугой ком, что он не смог бы произнести ни слова, даже если бы захотел. Он обхватил ладонью ее затылок и поцеловал ее. Губы оказались такими нежными, что он оторвался от них и развернулся, чтобы уходить, и только тогда понял, какое восхитительное это было ощущение. Он обернулся — она стояла на том же месте. Фортунато поцеловал ее еще раз, настойчивей, и на мгновение она прильнула к нему, а потом отстранилась.

— Я позвоню, — сказала она.

Он провожал такси глазами, пока машина не скрылась за углом.

* * *

В семь утра следующего дня его разбудили полицейские.

У нас в морге мертвый подросток, — сообщил первый. — Кто-то переломал ему шею. Неделю назад в парке у Клойстерс. Вам что-нибудь об этом известно?

Фортунато покачал головой. Он стоял у двери, рукой придерживая халат на груди. Если они войдут, то увидят и пентаграмму, начерченную на полу, и человеческий череп на книжной полке, и рассыпанные на кофейном столике самокрутки с марихуаной.

— Его дружки говорят, что видели вас там, — заметил второй.

Фортунато взглянул ему в глаза.