Единственный, кто не разделял общего веселья, был сам скульптор. Антонио, словно легендарный Пигмалион, попросту влюбился в свою грудастую Галатею и никого к ней не подпускал. Когда солнце растопило его творение, Антонио горевал искренне и от души.

— …А может, ты задремал там, в соборе? — продолжил Этторе. — И эта синьора Анна тебе просто приснилась?

— Ты меня никогда не понимал! — обиделся Антонио.

— Ну конечно… Особенно когда ты ушел из дома из-за того помоечного кота. И два дня жил у меня в обнимку с ним. Мало того, что он мяукал противно, так от него, между прочим, еще и блохи скакали.

— Так прямо и скакали… — уже миролюбиво отозвался Антонио.

— Да, скакали! И потом, он все время гадил на кровать нашей кухарки Розетты.

— А чего она его все время пинала и называла «bastardo»! Что бы ты сделал на его месте?

— Я… — Этторе задумался. — Знаешь, я бы этой Розетте и сам с удовольствием на кровать нагадил. Хоть она и называет меня «ciccio»

— Вот видишь!

— Вижу… — Этторе почесал правое ухо. — Ну, куда пойдем? Где живет эта твоя синьора Анна?

— Вроде бы там, за тем каналом… Нет… не там, точно. Наверное, левее… вон ту колокольню я, кажется, помню…

Друзья прошли узкой улочкой мимо церкви San Donato и… сами не поняли, как вышли к Арсеналу.

— Знаешь, Тонино, твой «дибилизмо топографико» меня уже…

— Да-да, я понимаю… — торопливо перебил его Антонио. Он знал, что Этторе ничего не стоит выразиться самым что ни на есть открытым текстом. — Нам, кажется, сюда!

Проплутав по кривым венецианским переулкам, мальчишки вновь вышли к вычурной церкви San Donato. «Какой безобразный орнамент!..» — машинально подумал Антонио, глядя на мозаику над входом.