Я вызвал дворников. Не больно-то им хотелось, но когда я дал слово, что скоро будет газ, горячая вода и электричество, они как шальные рванули по квартирам. Уже через час у меня появились первые клиенты. Литературный критик из 17-го корпуса, 72-я квартира на 1-ом этаже, заявил, что применяемый Скрибом метод отбора произведений в Библиотеку Шедевров — это глумление над логикой и гуманистическими ценностями. «Он просто преступник», — повторил несколько раз возмущенный до глубины души критик. «Он унижает литературу, заставляя ее служить жалкой агитации», — доверительно сказал мне следующий по очереди — муж актрисы, услугами которой Скриб не воспользовался в первом спектакле и которой предложил до смешного маленькую роль во втором. Старушка, проживающая этажом ниже Скрибов, пожаловалась, что писатель нарушает покой и оскорбляет ее моральные устои, совокупляясь многократно в течение суток со своей крикливой, как мартовская кошка, женой. Молодому человеку, проживающему над Скрибами, женские стоны не мешали, но невыносимым казался мерный, мучительный, упорный, назойливый, многочасовой стук пишущей машинки. «Неудовлетворенные амбиции, любительщина, графомания… беззастенчиво использовал ситуацию», — сетовал сосед Скриба, его коллега по перу.
Все это очень изменило мое отношение к писателю Скрибу. Глас народа — глас божий, я в этом глубочайше убежден, что и высказал бескомпромиссно Скрибу. Он ворвался ко мне с претензиями за час до начала своего жалкого опуса номер два. Разумеется, я отменил спектакль. При открытых дверях, не пустив его дальше прихожей, я смело позволил ему отвести свою сварливую и двуличную душу. Он пытался хамски орать, но ни одни из выскочивших на лестничную клетку жильцов его не поддержал. Я бы сказал, даже наоборот.