Через две недели после отключения горячей воды мы присутствовали на премьере Домового театра. Сценарий спектакля Скриб лихо состряпал из отрывков пьес Шекспира, прозы Камю, поэм Мильтона и обширных фрагментов своих рассказов. Ноябрьским вечером, когда холод и ветер стали особенно докучать, этот спектакль согрел наши сердца. В нем блеснула талантом жена Скриба, чувственная блондинка с бездонными глазами. Живое слово, раскрасневшиеся у костра из сгорающих мертвых слов лица, слезы на щеках, взлохмаченные ветром волосы, ищущие друг друга озябшие ладони — взволнованный Скриб расшифровал сложную символику этой сцены в прекрасном монологе, который я не смогу повторить. А вот недвусмысленный намек, который он позволил себе в конце, я был вынужден повторить, и повторить дословно: «С тоской в сердце я возвращаюсь мыслями в недавние времена, — сказал он дрожащим голосом, — ведь все мы надеемся»… Арктурианин, которому я доложил об этом, даже ругаться не стал. «Ладно», — пробренчал он интерпланетным транслятором и тут же бросил трубку.
Где-то после премьеры, в тот самый день, на вечер которого было назначено второе представление, они появились у меня лично, вдвоем. «Кто он такой, этот Скриб? — спросил первый, маленький, поблескивая транслятором из-под черной занавески на средней своей части. — Почему он так суетится?» «Писатель, — ответил я, — второразрядный писателишка и авантюрист, но холодно, и люди за любым пойдут».