И ведь я ее спрашиваю всегда, мама, ты плачешь? А она улыбается мне и говорит «нет». А слезы на щеках есть. Не понимаю. Может, когда повзрослею, пойму. Вот когда дядя Валера был, вот тогда все было понятно. И мама просто улыбалась, а не как сейчас. Но бабушка мне не разрешает про дядю Валеру говорить. Ругается на меня, выгоняет из комнаты, если мама там. Один раз вообще ударила. Полотенцем, правда, но обидно! Я — маленький, я не дерусь, а она взрослая и на меня, на ребенка, замахнулась. Причем за что? Я на кухне сидел, весь обед съел, все, что бабушка приготовила, хотя не был голоден вообще. Знаю просто, что мама расстраивается, если я плохо ем, а бабушка ругается. Причем, не ем я, а бабушка ругается и на маму тоже. Поэтому я обычно все ем, чтобы никто не ругался и не расстраивался. И вот я все съел, на плите чайник закипает, и крышка у него подпрыгивать начинает, прыгает так и будто приговаривает «гоп, гоп, гоп». Смешно так. И я начал песню петь, нашу, с дядей Валерой: «Гоп-стоп, мы подошли из-за угла, гоп-стоп, ты много на себя взяла», тут мама из кухни выбежала, а бабушка ругаться начала и полотенцем меня и ударила. Я знаю, эта песня — она не детская, она взрослая. Я в ней слов некоторых вообще не знаю. И петь я не умею. У меня слуха нет. У дяди Валеры слуха тоже не было. И мы с ним вместе эту песню пели, и слышать нас никто не мог, потому что слуха у нас нет, а нам весело было! И маме тогда тоже было весело! Она на этой самой кухне смотрела на нас и смеялась! А сейчас меня за то же самое полотенцем бьют. Тогда мы без бабушки жили, а только я, мама и дядя Валера. А бабушка у себя жила, в Ярославле. И нам было хорошо и весело было, и мама вообще никогда не плакала. Бабушка мне говорит, чтобы я ничего про дядю Валеру не говорил, что мама расстраивается и ничего не хочет о нем слышать. Но я же знаю, я знаю, что мама по ночам смотрит на его фотографию, она ее под подушкой прячет…

Физрук пришел.