Но это, как Денис уже ничуть не сомневался, были не просто четыре часа. Это были часы страданий, убийств, насилия и ужаса, которые тянутся бесконечно, и из четырех часов превращаются в четыреста, четыре тысячи, четыре миллиона… На одном из кадров мелькнуло лицо самого француза. Оно было потное, красное, и очень возбужденное.

— Так за этим сюда приехал, падла лягушастая? — тихим, страшным голосом спросил Денис француза по-русски.

Тот начал что-то агрессивно лопотать, показывая себе на карман. Денис протянул руку и вытащил оттуда паспорт. Французский паспорт.

— И что? — зло спросил Максимов. — И что?! Что мне твой паспорт?

В этот момент бойцы доволокли до машины местного. Одна пуля попала ему в бедро, другая перебила колено. Он молчал, только смотрел с ненавистью.

— Что будем делать, командир? — спросил прапорщик. — И что-то Гонзы нет…

— Да, это плохо. Это очень плохо, — ответил Денис, внезапно сообразив, что боец уже должен был бы вернуться. Он бы уже вернулся, если только… Если только…

На мгновение мир почернел. Денис закусил губу, скрипнул зубами, и неожиданно даже для самого себя, сказал:

— Я думаю, надо этого лягушатника расстрелять.

— Что? — удивился Моисеенко, и даже на мгновение открыл рот. В его маленьких карих глазах промелькнуло самое неподдельное изумление. — Мы? Сами?

— Да, сами! — уже твердо, наливаясь тяжестью впервые произнесенной вслух потаенной мысли, ответил Максимов. — Только мы и только сейчас. Иначе я себе никогда этого не прощу.

Он увидел, что и прапорщик, и бойцы изрядно удивлены, и явно колеблются. Тогда Денис горячо, с неприкрытым нажимом начал их убеждать. Прямо сказать, не их он убеждал. Он самого себя убеждал.