— Можно, наверное, — неопределенно ответил Денис. Сейчас его много больше интересовало, как организовать транспортировку раненого духа.

Хотя секунду спустя он решил, что можно, и правда, краем глаза глянуть, что там записано. Может быть, что-то важное? И что он так об этом духе париться? Родственник он ему, что ли? Останавливаться надо было сразу. Вон, Моисеенко только сейчас к машине едва ковыляет.

Он забрал видеокамеру из рук Мичмана, включил ее, проверил наличие кассеты, и запустил на просмотр…

От увиденного у него непроизвольно округлились глаза, и перехватило дыхание. Съемка была качественной, на небольшом экране было хорошо видно, как кричал и извивался человек, которому медленно отрезали голову.

Денис прокрутил кассету назад — теперь здесь насиловали какую-то женщину, хорошо слышались полузадушенные рыдания и какой-то дикий, ненормально радостный гогот окружающих.

Воображение у Дениса и так работало дай Бог каждому. Здесь же ничего не нужно было представлять. Снимали подробно, детально, с разных ракурсов. От таких картин у любого нормального человека перехватывает дыхание, и кулаки сжимаются в бессильной злобе…

Кровь бросилась Максимову в лицо.

В этот момент местный, очень — очень тихо и незаметно перемещавшийся к краю дороги, резко прыгнул в сторону, и пустился бежать, как на стометровке.

— Стреляй!! — закричал Денис, не выпуская видеокамеру из рук. Он очутился в глуповатом положении: камеру бросить было невозможно, иначе сломалась бы, но и для стрельбы руки оказались заняты. Но Мичман, Татарин и Моисеенко сами открыли огонь. И вовремя. Местный уже почти добежал до леса, когда в него все-таки попали. Он пробежал еще несколько шагов, но было хорошо видно, как подгибается его нога. В конце — концов, он упал, не добежав до спасительных для него деревьев всего метра два.

За беглецом устремились Татарин и Мичман. Пока они волокли его к «санитарке», беспощадно пиная, Моисеенко держал на прицеле впавшего в ступор француза, Денис обыскивал машину в поисках кассет. Они оказались в небольшом тайнике, сооруженном под крышей. Их было не так много — четыре штуки, по шестьдесят минут.