Козлобородый, с кривой ухмылкой смотрящий на бывшего старлея, ответил:
— Нет, я не прокурор.
— Ну, так вот, извольте подготовить бумаги для этого. Оформите мое требование, как полагается. Пусть люди нас рассудят.
— Это все формальность, — сухо ответил адвокат. — Вас все равно осудят. Дело слишком громкое. Но за строптивость и несговорчивость вы наживете дополнительные неприятности… Я оформлю то, что вы просите. Но вы все-таки еще хорошенько подумайте, пока у вас есть время.
Глава 9.
Суд вынесли на окраину города. Прилегающие улицы перегородили металлическими щитами, и нагнали милиции. Как ни странно, но слухи о предстоящем процессе проникли в общество, и несколько сотен пикетчиков попытались пройти уж если не на сам суд, то хотя бы к зданию суда. Власти заранее приняли меры, и шум, крики, скандирование и разномастные плакаты не могли теперь воздействовать ни на присяжных заседателей, ни на судей, ни на самих обвиняемых.
Если бы было можно, власти обошлись бы и без прессы. Однако дело было затеяно не для своих граждан, а для ублажения иностранных. В результате, скрепя зубами, начальство допустило на заседание всех желающих журналистов либерального толка, телевизионщиков и представителей французских СМИ.
Французы улыбались не по-нашему, любопытствовали, и вообще, казались странно беззаботными. Беспечная, легкомысленная нация — что еще можно о них сказать? Только то, что среди французских журналистов было подозрительно много арабских лиц?
Представители пострадавших расположились смело, свободно. (Честно говоря, даже несколько нагло — во всяком случае, на всех они смотрели весьма вызывающе). По-настоящему расстроенной выглядела только супруга покойного Андрэ Глюксмана. Вид у нее был жалкий — какая-то седая, не накрашенная… Осунувшаяся.