Если Джийан не ублажала отца, она приходила на зов. Без всяких просьб она укачивала его, хотя он с трудом переносил ее прикосновение прикосновение кундалианки, которую отец почему-то обожает! Она рассказывала странные, тревожащие душу легенды о богине Миине и Пяти Священных Драконах, создавших Кундалу, или баюкала, напевая стихи на жутковатые мелодии, заползавшие в мозг. Надо отдать ей должное, у нее был чудесный голос.

И в то же время в ней жила глубокая печаль, часто окутывавшая ее, лишавшая улыбку радости. Однажды он проснулся в объятиях Джийан и обнаружил, что она плачет во сне. Наверное, ей снилось что-то ужасное, слезы катились по щекам бесконечным потоком, и хотя к горлу подкатил комок отвращения, он обнял ее и крепко сжал пальцы.

Солнечный свет, отражающийся от воды, слепил глаза. Гнев пересилил вялость. По-звериному зарычав, он ударил Кургана кулаком в челюсть, нанес грубый, но мощный удар в подбородок и так смог оторвать от добычи. Девушка лежала в оцепенении. Аннон взял ее за руку и помог встать. Она вздрогнула и отшатнулась, когда он выпустил ее.

На мгновение все застыло, как на картинке: мужчина-завоеватель и женщина-рабыня, - столь непохожие глаза встретились, столь непохожие сердца бились с незнакомым напряжением. Аннон знал, что надо брать ее, надо дать сдачи кундалианской колдунье, которая вырастила его, и отцу, которому она нужна еще больше, чем Аннону. Надо было потребовать, как подобает в'орнну, того, что принадлежит по праву. Но он просто стоял.

За спиной застонал Курган, и это вернуло их к жизни.