Камилл зимой занимался проблемой металлического водорода, а отпуск, несмотря на возражения жены, проводил в горах, В то лето он возвращался из Заилийского Ала-Тау, выполнив норму кандидата в мастера. Вез Ларисе новые стихи,

Во Внуково приземлились поздно, Камилл едва поспел к последней электричке. В свой городок приехал рано утром, только-только светало.

Улицы были непривычно пустынны. Утренний холодок прогнал остатки вагонной дремоты, бодряще проникал за ворот расстегнутой ковбойки. Тяжесть рюкзака почти не ощущалась, подкованные триконями ботинки весело лязгали по тротуару, Камилл быстро добрался до общежития и, не замедляя шага, поднялся на третий этаж. Бесшумно ввел ключ в замочную скважину. Однако дверь не открылась, видно Лариса опустила защелку. Что делать? Будить жену не хотелось...

Камилл спустился во двор и посмотрел на свой балкон. Дверь была приоткрыта, шторы раздернуты. По наклонной крыше над входом в подвал он подобрался к балкону второго этажа. Осторожно, чтобы не напугать жильцов, взобрался на перила и ухватился за нижние прутья своего балкона. Подтянулся. Перехватывая руками, как обезьяна, очутился наверху. Это походило на подъем по отвесной стенке. О том, что его могут принять за вора, Камилл не подумал. Легко перешагнул через перила и, едва сдерживая смех, открыл балконную дверь, И отшатнулся...

Он не помнил, как скатился вниз, как бежал но пустым улицам, грохоча ботинками. Очнулся в городском саду. Бросил рюкзак в росистые кусты, сам упал рядом...

Никогда раньше он не испытывал бессилия или отчаяния, так как легко решал любую задачу. Его нельзя было обидеть, потому что он был слишком занят своими идеями. Последний раз он плакал в младенчестве, И вот теперь сидел и, как побитый щенок, скулил. В какой-то миг вспомнил мягкие мамины рук". Согнувшись под тяжестью рюкзака, поплелся к ней...