- А помнишь, - говорила одна детским голоском, - как Виктория рожала, а Энрике принял роды?

- Ты все перепутала, - возразила старушка, чье птичье личико было словно затянуто паутиной. - Виктория родила от Энрике, а роды принимал Альберто.

- А вот и не Альберто, а Адальберто! - прошамкала третья, с провалившимся ртом. - Сама все путаешь.

Прямо три парки, подумал я. Парки, прядущие судьбы людей. Тут одна из трех, с птичьим личиком, внимательно на меня посмотрела. Как их звали, парок этих, по-гречески мойр? Клото, Лахесис и, как ее, Атропос, обрезающая нить жизни. Которая же из них кинула на меня многозначительный взгляд? Уж не страшная ли Атропос? На всякий случай я сложил фигу и осторожно выдвинул ее из окошка. Но "парка" уже не глядела на меня. Она говорила весьма авторитетно:

- Уж эта Виктория! Как я возмущалась, когда она бросила мужа!

- Еще бы, - подтвердила старушка с детским голоском. - А помнишь, как переживала Алисия, когда появился Амадор?

- Ну да, считали, что она его убила, а он сидел в тюрьме.

- А как ее любил Диего! Ах, как любил!

- Разве Диего? А не Альберто?

- Нет, Диего!

Из-за кустов вышел Сорочкин, а за ним чернобородый молодой очкарик и худенькая девица, стриженная под мальчика, в серых брючках и серой же ветровке. Я познакомился с ними, это был Мартик Давтян и его жена Нинель. Они сели на заднее сиденье, и Сорочкин погнал дальше свой "Москвич". Давтяны наперебой принялись мне рассказывать, что в 1840 году, по дороге в штаб Тенгинского полка, Лермонтов провел три дня здесь, в Приморске - в ту пору город еще не существовал, а была казачья станица Трехверстная. Тут, а не в Тамани, как обычно считается, у Лермонтова произошла встреча с декабристом Лорером.