— Тебя послушать, я вообще ничего не могу и не умею, — горько и еле слышно проговорил он.

— Неправда! Мой папа — cамый-пресамый, — возразил Маратик и, подтверждая это, залез к отцу на колени и обнял его, как обнимают дети: это мое и никому ни за что не отдам!

Было что-то общее в обоих Ширяевых: серо-голубые глаза, курносый нос, слегка выдающиеся скулы. Вот только у старшего на правой щеке был косой шрам — осколочная память об Афганистане.

Картинка была идиллической, и Вика, хотевшая было добавить что-то язвительное, осеклась и осталась сидеть с приоткрытым ртом.

Григорий проследил за ее взглядом и увидел знакомых по телеэкрану певцов. Лица эстрадных звезд выражали высокомерную скуку. Они неторопливо фланировали по палубе, выбирая себе местечко поудобнее: Миша Борин, Мэри и с ними какой-то незнакомый мужчина. Певцы изредка и свысока оглядывали сидящих, и лишь незнакомец оценивал реакцию зрителей с профессиональным интересом, словно прикидывал рейтинг своих спутников среди пассажиров круизного лайнера.

— А я думала, что Борин повыше, — тихо сказала Вика, когда компания уселась в отдалении. — Говорила я тебе: давай сходим на его концерт.

— Все равно ничего не потеряли, — равнодушно ответил Григорий. — Наслушаешься его здесь. Можешь даже автограф взять, если приспичит.

— Да ну тебя! Зачем он мне нужен? — с легким возмущением заявила Вика. — Я не пятнадцатилетняя дурочка. Мне все-таки двадцать пять лет.

— Двадцать четыре, — механически поправил ее Ширяев. — Не надо себя старить раньше времени.

— Ну, почти двадцать пять. Все равно возраст, — привычно возразила супруга. — Это ты у нас все молодишься. Вот только для кого? Или меня уже не хватает?

— Для себя, — вздохнул Ширяев. — Стать стариком еще успею. И вообще, мужчине столько лет, на сколько он себя чувствует.

На его счастье, ответной тирады не последовало. Вика сосредоточено обдумывала, что бы такое одеть вечером.