- Не знаю. Я хотела сказать - совсем дальше.

- А совсем дальше у нас будет свой дом с садом и много детей. Или у нас будет своя труппа, а ты будешь знаменита на весь мир.

- Так не бывает, - улыбнулась Николь.

- Бывает. Ты же самая лучшая.

- Да, я самая лучшая.

К обеду они подьехали к городу и остановилсь у пруда. В грязном пруду плескались дети. Старая круглая липа давала прохладную благоухающую тень. В траве под липой Анри нашел несколько шампиньонов. Перед представлением нужно было размяться, но солнце светило так ярко сквозь темную зелень листьев, что Николь решила просто полежать.

Отдохнув, они поехали дальше, вдоль широкой дороги, через опустевшую уже базарную площадь, к маленькому скверику с редкими деревьями. Такие скверики всегда есть в маленьких городах, в них по вечерам собираются люди, которым нечем заняться.

Этим вечером Николь, как обычно, была белым силуэтом. Она выступала в белом трико, а ее лицо было закрыто белой безглазой маской. С фургончика снимался брезент и ставился черный полукруглый занавес - фон для белого силуэта. Движения белой фигуры были сюрреальны. Черные стрижи метались в свете заходящего солнца и иногда оранжево взблескивали крылышками. За вечер Анри сделал сорок девятый рисунок и еще четыре портрета местных хвастунов. На представления всегда собирались люди: стоит поставить занавес и перед ним уже маленькая толпа.

Николь не удался новый трюк: толпа ахнула, но не замерла. В таких случаях Николь обязательно повторяла. Анри ждал посторения, чтобы довести свой рисунок до совершенства - совершенство было его единственным богом. Повторив, Николь просто села и осталась сидеть, улыбаясь белой маской растерявшейся толпе. Толпа уже начинала оттаивать и расходиться, а Николь сидела и улыбалась. Улыбка, нарисованная на маске, была настоящей, потому что Николь улыбалась всегда - иногда весело, иногда нежно - и не умела быть серьезной.