— Конечно, иди, извини что так получилось, — сказали вразнобой трое милиционеров, а четвертый добавил. — Стой, погоди, дай руку, я еще раз гляну.

— Да ладно, Леха, что и так не видно, что нежилец? — возмутились милиционеры.

— А кто его знает, может прикидывается. Проверить полагается, — ответил Леха, рассматривая мою ладонь. — Вроде нежилец. Фамилия-то твоя как? Паспорта нету?

— Леха, какой паспорт у нежильца? — возмутились остальные. — Не гневи Бога, помрешь — тебя так гонять будут. Иди, иди, парень, — кивнули они мне.

— Ладно, иди. Сумку свою не забудь, — кивнул Леха и погрозил кулаком в сторону обезьянника. — А ты, мразь, нам за паренька ответишь!

— Ну вы его все-таки не очень… — неопределенно сказал я, было жалко мужика.

— Разберемся! — грозно заявили милиционеры.

Я вышел из отделения. Народу уже не было, видно поезд все-таки тут появлялся. Пока я устанавливал часы, пришел следующий, и я поехал в институт.

В институте как раз был большой перерыв, наши ушли обедать. Я решил не появляться в буфете, а поднялся в пустую аудиторию, где после перерыва начнутся занятия, и сидел там, пытаясь разобраться в своих ощущениях. Все-таки я еще наверно не успел до конца осознать случившееся. Но даже сейчас родные стены института вызывали необыкновенную торжественную грусть. Когда бываешь тут каждый день — все обыденно и привычно. Но сейчас, когда жизнь остановилась, я испытывал совершенно другие чувства — каждая мелочь имела значение, каждая деталь была крайне важна и безумно самобытна. Хотелось впитать в себя навсегда каждую трещинку в штукатурке на потолке, каждую надпись на столах, и даже глупый узор линолеума под ногами. Как живые, перед моим внутренним взором, прошли вереницы лекций, которые я прогулял за три года, и мне было не то, чтобы стыдно, но просто жалко, что эти лекции, казавшиеся такими скучными и принудительными, прошли мимо меня.

В коридоре раздались голоса, и вошли Ольга, Коляныч и Аганизян.