Основное различие, которое я обнаружил между севером и Югом (у них его полагается писать с большой буквы), — это пустыри. А может, следует писать Пустыри? Пустыри в Бруклине — это мрачные, отталкивающего вида пространства каменистых россыпей, поросших безымянными, цепкими, дурно пахнущими растениями, среди которых валяется засиженная тараканами домашняя рухлядь и где селятся покрытые подозрительной коростой, запаршивевшие, избегающие вашего взгляда создания. Да вы и сами предпочтете их не рассматривать, разве что на бегу, краешком глаза.

Пустыри здесь, в Алабаме, даже в деловом центре Хантсвилла, где я живу и работаю (если, конечно, учебу можно назвать работой и если то, чем я занимаюсь, можно назвать учебой), похожи на миниатюрные памятники гиббоновой истории падения Римской империи с ее сбежавшими из огородов одичавшими овощами и выродившимся декоративным кустарником. Щавель и марь, чертополох, тростник, камыш, жимолость, полынь и глициния, в которой прячется искореженная тележка зеленщика или проржавевшая коробка передач, а иногда и собачий труп, древний матрас с вылезшими пружинами, наполненная черной водой старая шина — все это скорее привлекает, чем отталкивает, — этакий декоративный мазок, который лишь подчеркивает совершенство флоры. В Бруклине вам и в голову не придет срезать дорогу через такой пустырь, разве что возникнут уж совсем срочные обстоятельства. В Алабаме я каждый день сокращаю себе путь через один и тот же пустырь по дороге из юридической конторы Виппера Вилла, где провожу ночь и занимаюсь, готовясь к адвокатской карьере, в принадлежащую Хоппи станцию техобслуживания «Добрая гавань» — у меня есть собственный ключ от тамошней туалетной комнаты. На самом деле я, пожалуй, даже жду этого краткого путешествия по тропе сквозь сорные заросли, ведь оно для меня — единственное регулярное свидание с природой. Или может, стоит сказать «с Природой»?