Ну и разумеется, Ностальгия.

Там на пустыре среди другой рухляди валялось наборное сиденье из деревянных бусин; такие в свое время (в восьмидесятых) любили нью-йоркские таксисты, особенно выходцы из Пакистана. Кое-где их и сейчас еще можно увидеть. То сиденье, что валялось на пустыре, знавало лучшие времена. Теперь от него осталось только с полсотни крупных деревянных бусин, нанизанных на перекрученную неопреновую леску в некоем грубом подобии орнамента, еще сохранявшего форму сиденья, по крайней мере настолько, чтобы узнать его, отчего два-три раза в день, когда я здесь проходил, в груди у меня возникал теплый комок воспоминаний о Большом Яблоке — Нью-Йорке. Как будто прозвучал знакомый автомобильный рожок или пахнуло духами любимой девушки. Сиденье наполовину перегораживало грязную рыжую тропу, по которой я ходил в «Добрую гавань» к Хоппи и ежедневно наблюдал его медленный распад. С каждой новой неделей сиденье все больше теряло свою целостность, оставаясь тем не менее узнаваемым, как бывает со старым, постепенно опускающимся соседом. Несколько раз в день я почти ждал момента, когда мне придется через него переступать, ибо, несмотря на всю любовь к Кэнди (любовь, которая существует и поныне, ведь мы почти превратились в мистера и миссис) и несмотря на решительное намерение привыкнуть (и это как минимум) к Алабаме, я по-прежнему тосковал о Нью-Йорке. Мы, бруклинцы, урбанистические животные, а что может быть менее урбанистическим, чем эти унылые южные городки из красного кирпича, откуда разбежались и машины, и люди? Подозреваю, они и всегда-то были унылыми и пустыми, но в наше время выглядят пустыннее и тоскливее, чем когда-либо прежде. Как и большинство американских городов, не важно, северных или Южных, Хантсвилл дожил до того, что жизненные соки ушли из центра на окраины и объезды, из темного, мертвеющего сердца к звенящей, сияющей неоном коже организма — к паркам, ресторанам с «быстрой едой», универсамам и дисконтным центрам.