— Оно и мне в кентель толкли, мол, бабы фартовым западло. Припекло — нарисуйся к шмаре. Сгони оскомину, на том и завяжи. В сердце, в душу ни одну не впускай. Баба для законника — страшней смерти! И верно! Стоило какому кенту полюбить, малина мокрила обоих. Враз под корень. Чтоб другим неповадно было. И получили! Нынче уж не то баб, детей заводят. И дышат. Всех не размажешь. Ну и пришлось смирить гордыню фартовую. Да что долго трехать, ваши отцы кто? Не будь любовей, не появилась бы зелень. Вот только я свое упустил. Теперь один, как пидер на параше! — сплюнул Сивуч, злясь на себя самого.

— А ты кого любил? — допытывалась Задрыга.

Фартовый глянул на нее исподлобья. Весь напрягся, словно получил «перо» в печень. И скрутившись в большую, лохматую фигу, ответил:

— Посеял память про нее. И взяв себя в руки, пропел тихо:

…все, что было, все что было,

все давным-давно уплыло…

— Не темни, Сивуч! Зачем же тогда у тебя и сегодня сердце болит? Значит, помнишь. Выходит, не все в ней плохо было? — подметила Капка.

— Ишь, дошлая фря! Хочешь чтоб я раскололся? Мала покуда! Вот погоди, на будущее лето можно с тобой про это ботать. А нынче — не дергай за душу! Не то осерчаю! — отодвинулся от девчонки подальше. Но та репейником пристала:

— Меня к тому времени кенты загребут в малину. Так и не сумеешь рассказать. Не надо всегда опаздывать, — прижалась головой к плечу и согрела его душу. Сивуч обнял Капку. Заговорил тихо, только для нее:

— Я не ждал для себя этой беды. Думал, обойдет, пощадит фортуна. Но… Не тут-то было… Короче, похиляли мы тряхнуть одного барыгу. Должок за ним водился давний. Слупить хотели и бухнуть со шмарами. Как оно всегда водилось. Ну, возникли мы. Стали трехать с хорьком. И тут я услышал музыку. Она сверху лилась на меня. Как дождик весенний. Теплый и очищающий. Я своим ушам не поверил. Ведь все годы не признавал никакой музыки кроме фени.