Не верил, что люди любить ее могут. Считал, темнуху лепят на уши. А тут, стою, как усравшись, развесил лопухи и чуть слюни не пустил, до того проняло меня, до самой печенки. И спрашиваю барыгу, откуда в его хазе козлиной эта музыка взялась? Он лопочет, мол, это наверху дочка играет. На пианино. Я не поверил. Ну как сумеет вонючка родить такую дочь, какая так играет? И похилял наверх. Там я ее увидел. Она была как музыка, что шла из-под ее пальцев. Втюрился я в нее по самые лопухи. И уж какой там навар, сам готов был у ног ковриком лечь, только бы не прогнала. Перекинулись с ней парой фраз. Понял, чиста она, как дитя. Ну куда я ей? На что нужен? Опустился вниз. Глядь, кенты барыгу уже за душу взяли. Я их в сторону. Барыге еще отсрочку дал. И своих выволок. Те зенкам не верят, что это со мной. А я и сам не знаю, иду, как шибанутый. И все тянет меня к ней. Хоть взглянуть, словом перекинуться. Но как? И через неделю, оторвался от кентов, возник к барыге. Тот нас через месяц ждал. И, увидев меня, чуть штаны не измочил. Ты, что, родимый?! — говорит мне. — Иль запамятовал, как условились? — спрашивает, дрожа всей задницей. Я его в сторону отодвинул, мол, ни к тебе, козлу, возник, не мешайся промеж ног, — и прямиком наверх попер. К дочери барыги. Она в это время в комнате прибирала. Увидела меня, побелела вся, задрожала и спрашивает:

— Зачем пожаловали к нам? Отец вас через месяц ожидал.

— Ну, а я ей в ответ, дескать ни к нему топчу тропинку. К ней меня сердце привело. Да так и ляпнул, мол, по кайфу ты мне пришлась. Занозой в душе застряла. Дышать без тебя не могу. Она смотрит дрожа и отвечает:

— Вы, не беспокойтесь, отец отдаст требуемое. А меня оставьте в покое. Я к этим делам вашим отношения не имею. На свои заработанные живу. Учусь и работаю. Так что претензий ко мне быть не может.

— Я чуть не обалдел. Попробовал убедить, что пришел к ней с чистой душой, мол, впервые влюбился по-настоящему. И деньги, и ее отец не имеют к тому никакого отношения. Она слушать не хочет. Одно твердит: