— Дождь лил проливной в тот день. Ночь была холодная, глухая. Выманили мы зубодерских псов со двора и положили тебя на порог, перед дверью. Сами стремачим. Ты, едва стала намокать, так раздухарилась, хайло на весь свет отворила. Не зря в малине росла. Знала, чем пронять можно. А глотка у тебя и впрямь, что надо. И дождь, и ночь перекричала, всполошила зубодера., Он едва в дверь сунулся, чтоб тебя забрать, мы его и накрыли. Тепленьким взяли. С постели. Бездетным он был. А может, хрен его душу знает, крика детского не выносил. Только попух он на том, как гусь. Мы его вмиг облапошили. Дочиста. Всю рыжуху увели. Зубодер тот, падла, по дешевке скупал ее у шпаны, у налетчиков. Башли знатные заколачивал. Да и что впустую трехать, в своем деле он был дока. Жевалки делал такие, до гроба хватало.

— Вы его замокрили тогда? — спросила Капка фартового. Тот закашлялся от удивления, заматерился долго, громко. И лишь немного успокоившись, поостыв, ответил:

— Фартовые не мокрят никого! Сколько тебе про то трехать? Тот зубодер положняк не давал нам. За то тряхнули! С тех пор мозги сыскал! Сам кололся на навар! Зачем такого гробить? — искренне удивлялся фартовый. И продолжил:

— Это было впервой, когда «малина» взяла в дело дате, тебя значит. До того не приходилось слышать про такое. А ты в тот день фартовую судьбу разделила. Сработала лихо. Без промаха. Ну и блажила! Аж в тыквах у нас зазвенело. Боялись мы, что не только зубодера, мусоров сдернешь из ментовки.

— Кто ж взял меня? — рассмеялась Капка хриплым, не детским смехом.

— Так сложилось, девать тебя стало некуда. Барух лягавые замели в тюрягу, шмары бухими были. Шпане не оставишь. А одну — не бросишь. Ты, едва зенки продирала, поднимала такой хай, что всех на катушки ставила. И тверезых, и бухих. Чуть тряпки под тобой отсырели, хана всем вокруг! Вот и доперло, что только ты сумеешь зубодера с его дома выдавить своим визгом.