— А мать моя где была? — посерела с лица Задрыга.

— Ее уже не было на белом свете. Тебе три месяца исполнилось, когда она откинулась. Вот и осталась ты с нами, горе и смех для всех кентов, — качнул головой фартовый.

— Выходит, женатым ты был?

— Ты что? Мозги сеешь? Нам семьи законом запрещались! И тут тоже не женился я! Заглядывал к ней. А она — любила! Так-то и случилось, что не захотела от тебя избавиться. Хотя уговаривал, просил, грозил бросить. Но не помогло. Видно, чуял наперед, сколько мучиться с тобой придется. Но не отмазался от судьбы, — умолк фартовый, задумчиво уставившись в темный угол комнаты.

— И часто после того меня в дела брали? — спросила Задрыга.

— Да уж не без того! Верняк трехают — лиха беда — начало. Весь север малина тряхнула, подкидывая тебя живцом. И даже тех, кто родной маме и лягавым средь ночи дверь не отворял, тряхнули мы без мороки. Ну и шмонали нас менты — по всему свету. Тебя шарили по всем хазам. Да не фартило им. Ты, чуть мозги завелись, знала, где хайло открывать, а где закрывать надо. Все соображала. И фартовую науку с лету ухватывала. Когда с подкидышей выросла, приблудной возникать стала. По кайфу тебе было мотаться с нами «но гастролям»…

Капка с детства не имела семьи, своей постели, нехитрых забавных игрушек, да и не знала детских игр, не имела сверстников — друзей. Никогда не ходила в гости к ровесникам. Там, где она появлялась, надолго замолкал смех. Люди переставали жалеть детей, вздрагивать от их слез.

Задрыга вскоре поняла свое предназначение в малине и помогала набивать воровской общак золотом и деньгами.

Нет, фартовые не отступали от своего закона и клятв. Они не трясли жителей городов без разбору. Это — удел шпаны.

Законники не ковырялись в барахле, пропахшем нафталином. Они знали, кого трясти. И уж если провинился кто-то перед законниками, они умели его достать внезапно.