Теперь ее муштровали по литературе, музыкальной классике, фартовый полировал лексику и манеры Капки. Не обратил внимание на фартовых, приехавших навестить Задрыгу. Та, увидев, бросилась к ним со всех ног, визжа и воя от радости, забыв все, чему училась.

Сивуч схватил ее на бегу, подняв одной рукой в воздух. Задрыга все еще продолжала бежать, перебирала ногами. А фартовый уже колотил ее нещадно, приговаривая привычное:

— Ишь, лярва дурная! Мозги посеяла вконец? Я тебе припомню, как надо выходить к гостям! А ну! Марш в хазу! И нарисуйся, как полагается мамзели! — потребовал твердо.

Капка глянула на отца, на фартовых. Никто за нее и не подумал вступиться, замолвить слово. И Задрыга ушла в дом, давясь слезами. Но уже через несколько минут, умытая и причесанная, она вошла в гостиную, тихо отворив дверь. Сделав общий реверанс, изобразила полуулыбку и подошла к отцу плавно, слегка поклонившись, обняла крутую шею. Поцеловала, слегка касаясь губами небритой щеки. Поприветствовала и остальных.

Задрыга думала, что малина приехала за нею. Но ошиблась.

Проверив все, чему научилась дочь, пахан малины доволен остался. Читает, пишет, считает. А манеры! А рассужденья! А вкус каков! А сколько умеет! В Капке уже не узнать прежней Задрыги. Она будто переродилась заново.

Одетая в длинное бархатное платье, девчонка казалась взрослее своих лет.

— Сколько ей еще нужно канать у тебя? — спросил отец у Сивуча.

— Еще столько же, если хочешь чтоб все путем было. Гонористая она. Запоминает все шустро, а сеет — еще шустрей. Надо, чтоб въелось в нее все, чему учу, натурой стало. Но это я так. А решать тебе. Смотри сам. Хоть сейчас забирай.

— Да нет. Пусть канает. Чего дергаться? Мы ж «в гастролях». Навестили попутно. Пусть у тебя дышит. Вон какую мамзель ты из нее слепил. Аж дух захватывает, — подкрепил свой восторг пачками сотенных.

Малина, побыв пару дней, укатила поздней ночью из города, а Капка осталась у Сивуча.