Шакал так и не уснул. Поймав Задрыгу в который раз, ругается на нее, подвигает ближе к стене. Но та решила встать. Села рядом с паханом.

— А ну, вякни мне, зачем у свежака башли сперла? Иль Сивуч надоумил, что у своих кентов тыздить можно? — глянул на дочь сурово. Та сжалась в комок.

— Западло тебе, законнице, таким фартом заниматься! Ты ж клятву дала!

Капка угнула голову, ожидала оплеуху, больную, унизительную. Но Шакал не ударил. Ухватил за подбородок двумя пальцами и глянув в глаза Капки, а может, и в саму душу, спросил свистяще:

— Иль уже хвост подняла? На мужиков зуб точишь? На этого — свежака? Смотри, засеку, шары выбью тебе, а его из малины! Посей мозги про шашни и флирт. Это позволялось, пока не была в законе. Теперь — крышка! Секи!

— Тебе со шмарами можно? А мне — почему запрет?

— Я — кент! В юбке не принесу! Доперла? Тебе такое — как два пальца! Не смей думать про кобелей! Своими клешнями задавлю!

— Тогда и ты со шмарами завязывай! — потребовала Задрыга.

Шакал вскипел, подскочил, ударился головой о верхнюю полку, выругался и раздосадованный цыкнул на дочь:

— Захлопнись, зараза!

Та, свернувшись в клубок, повернулась спиной к пахану, обиделась. Выставила, как фигу, острый зад, молча сопела.

— Еще раз такое отмочишь, выкину из малины, как паскуду! У своих не тыздят! И ты — не карманница! И не зелень! Пора шевелить коробкой! Этот свежак тебя и малину среди всех законников лажануть имеет шару! Секешь такое?

Но Капке не верилось, что Паленый лажанет Черную сову.

Уже по дороге в Калининград в купе к Мишке вошла молодая женщина. Паленый вмиг заметил в двери мелькнувшую острую рожицу Задрыги и пулей вылетел из купе, нашел себе другое место, без баб, зато от Капки не жди пакостей. Иначе, кто знает, что она оторвет?