— Дурье! Не свое! На что кентели подставили охранникам? Иль им власти запасную житуху дадут? Героями объявят — посмертно. А что с того? Вон мы на войне тоже про себя не думали. Попали в окружение. И нас — в Магадан. Все за то, что не застрелились. Живьем немцу попались. Так от врагов нас живыми взяли. А вот свои чуть не загробили. Если бы не смылись с Колымы, дуба врезали от колотуна на трассе. Нас дыбали повсюду, да не нашмонали. Стали мы лесными братьями. Навроде партизан. Когда-то с этого в войну начинали. Так и сдохнуть доведется. Не остывают стволы. На нас охотятся. Мы — тоже не без удачи промышляем, — усмехнулся мужик криво.

Глыба, свернувшись калачом, уже спал.

Женщина, вернувшись, принесла чай. Налила в кружки. Заставила Мишку снять рубашку, взялась стирать, прислушивалась к разговору.

— Вот она, Олеся, меня в жизни удержала, — указал Задрыге на бабу Паленый и продолжил:

— Из моей семьи никого нет в живых. Она нашей соседкой была. И привела в лес. Чтоб чекисты не взяли последнего, да чтоб не околел от голода и беды. Тут я рос. А потом кенты нашлись. Медведь слинял с Печоры. Глянулся я ему. Подрастать отправил к Сивучу. Так-то и не загнулся. Олеся не дала. Она тогда совсем молодой была. А я что? Через год матерью ее стал звать. Она радовалась. И теперь все побаловать хочет, — рассмеялся Мишка.

Олеся улыбалась. У Задрыги от сердца отлегло подозрение.

а я другое о тебе слышала! — сказала Капка.

Другое — темнуха! Правда — тут! — ответил Паленый.

Кийка пила чай, понемногу согревалась душой и телом. Слушали, о чем говорит Мишка с Олесей и мужиком.

Прихватили как-то лягавые нашу Олесю в селе. Она за мылом туда навострилась. Ну, это, когда ты к Медведю уломался. заперли в лягашке. Чтоб своему мусоряжному начальству показать., кого они попутали. Хотели премию и ордена за Олесю отхватить, забулдыги проклятые! Но мы им тот кайф поломали.