Но раз дверь заперта и свет не может в пещеру войти, значит он, Конан, не может теперь из пещеры выйти.

«Наводит на мысли», – Киммериец поскреб затылок.

– Эй, кто бы ты ни был, кому бы ни служил, ты, Нергалов потрох, бессовестная скотина, знай: Конан Киммериец доберется до тебя! По земле или под землей, птицей или змеей – доберется и порвет голыми руками! Лучше открывай дверь, пока я не вышел из себя! Я сегодня в добром расположении духа – так и быть, пощажу недоумка!

Из-за двери донесся десятикратно ослабленный стальной толщей, но вполне разборчивый комариный крик королевича:

– Король Конан, не в моих силах открыть эту дверь. Теперь нам придется ждать пять дней и пять ночей. А сейчас – молчите. Вы совершили ужасное преступление. Я не хочу с вами разговаривать.

– Зигфрид, не глупи! Что значит – «не в твоих силах»!? Ты ее уже один раз открыл, уже один раз закрыл!.. Трудно открыть еще раз!? Я освободил вас от дракона, а ты!..

Но королевич больше не отозвался.

Всю первую ночь, проведенную под железной дверью, Зигфрид терзался муками совести.

В самом деле: вначале он убил славного Фафнира – не своими руками, руками Конана. А теперь убивает Конана, заточив его в пещере Фафнира. И опять как бы не своими руками, не своей волей: ведь дверь была заперта силою воды, он же, Зигфрид, был в тот миг уверен, что Конан мертв, а раненый Фафнир мечтает оторвать ему голову.

Было и еще одно важное обстоятельство, которое не давало Зигфриду покоя. За смерть Фафнира требовалось заплатить виру. Ее должны получить родичи дракона – в противном случае они, или их духи, или дух Фафнира сживут Конана со свету, да и на том свете спуску Киммерийцу не дадут.

Даже если эту проблему рассматривать через призму сугубо христианского разумения (а Зигфрид признавал, конечно, великую силу за комитом Иисусом, то есть самого себя считал убежденным христианином), все равно Фафнир рисовался тварью невинно убиенной, жертвой предательского удара, а Конан – Иудой, Иродом.