«У бедняги словно вовсе нет лица, - подумал Марк. - Будто смерть лишает человека лица, и все становятся безымянными, незнакомыми даже самим себе».

   Он провел руками по атласной обивке, прохладной и приятной на ощупь. Комната, да и весь мир вокруг вдруг словно сделались нереальными. Остались лишь Марк, гроб и мертвое тело, и Марк вдруг почувствовал, как ужасно устал и как ему жарко, словно сама жизнь была мучительным трением, вызывающим чудовищный жар. Он снял халат и пижаму, неловко вскарабкался на стул и забрался внутрь гроба, опустился на колени, потом лег. Никого внутри больше не было, не с кем было делить узкое пространство, ничто не отделяло его от прохладного атласа обивки, и он лежал, наслаждаясь прохладой, потому что трение наконец-то прекратилось, жар быстро спадал, и тогда Марк приподнялся и задвинул крышку, и наступили темнота и покой, где не было больше ни запахов, ни вкусов, ни чувств, а была лишь прохлада гладкой ткани.

   - Почему закрыли крышку? - спросила малышка Эмми, крепко держа маму за руку.

   - Потому что мы должны помнить не то, каким папа был с виду, - тихо говорила Мэри-Джо, тщательно подбирая слова, - а то, каким он был в жизни. Каким он был веселым, как смеялся, как любил нас.

   - Но я помню, как он меня шлепал.

   У Эмми был растерянный вид.

   Мэри-Джо кивнула и улыбнулась, впервые за долгое время.

   - Это тоже надо помнить, - сказала она и увела дочку от гроба, обратно в гостиную, где Эмми, еще не понимая всей глубины обрушившейся на нее утраты, весело вскарабкалась на колени к дедушке.

   К маме подошел Дэвид, вложил свою руку в ее ладонь и крепко сжал. Он был серьезен, на лице виднелись следы слез. Он уже все понимал.

   - Все будет хорошо, - сказал он.

   - Да, - ответила Мэри-Джо. - Я тоже так думаю.