Жанна, держа в одной руке зеркало, в другой карточку, тревожно перебегала с одного изображения на другое.

Бросив окурок, Альберик облачился в белый халат и подошел к креслу.

— Начнем. Уже поздно, а это лучше производить с некоторым запасом сил. Вы устаете, я вижу по вашему лицу.

— По моему лицу? — повторила она, машинально проводя по щеке. Начинайте.

Альберик надел на себя маску.

— Это больно?

Женщина повернулась в кресле. И уже глухо из-под маски прозвучало:

— Нет!

Внезапно — мрак. Газ зашипел сильнее, наполнив комнату фиолетовым светом.

Этот фиолетовый свет скользнул по экрану в комнате Лавузена и смазал действие в лаборатории соседа.

Лавузен вглядывается, но на полотне только густые мазки красок.

Они ползут в полном беспорядке.

Киносеанс окончен.

Лавузен напряженно вслушивается, но кроме шороха — никаких слов. Художник с проклятием бросил радиотрубку и, не зажигая света, в раздумье подошел к окну.

В течение трех месяцев аккуратно, каждую ночь, Альберик Каннэ принимал странных посетителей, а Лавузен, не отрываясь от наблюдений, искал разгадку и не находил. Смутные предположения пресекались фиолетовым пятном, не дававшим возможности проследить опыт до конца.

То, что делал Альберик, походило на операцию.

Серебристая ночь, как бы срисованная с картины Коро, продолжала плыть и таять над кварталом Марэ.

Окно в ателье было открыто, а сам художник, заложив руки за спину, длинными шагами мерил комнату. Изредка он выглядывал и каждый раз убеждался, что такси все еще у подъезда соседнего дома. Трубка сонно мигала, и в кольцах дыма растворялась беспокойная мысль.

Душная, июньская ночь, луна, струйками текущая по асфальту, а может быть просто любопытство, но только скрипнула дверь и Лавузен вышел на улицу.