— Не сбивайте с толку покупателей, Пьер! — перебивает старший приказчик. — Двадцать минут тому назад мы с домом и штатом перешли в трест противогазных масок… Не угодно ли?

Наивный провинциал попробует вступить в спор, пока его не вытолкают с криком:

— Не мешайтесь. Сейчас здесь открывается магазин гуттаперчевых изделий.

Несчастный человек, выброшенный в суету, сразу даже не поймет, за что он пострадал, и горе ему, если он растеряется. Любая машина сжует его, словно зернышко, и, не говоря уже о царстве небесном, вряд ли он попадет в хронику происшествий.

* * *

Такая неприятность только что произошла с молодым человеком в стоптанных, удивительно шлепающих ботинках.

Он, как шарик рулетки, выскочил из магазина и закружился на движущемся тротуаре.

По миловидной привычке нагибать голову, обнажая упористую, бычью шею, в молодом субъекте угадывался англичанин, человек знающий свое место в жизни, но погибший в лабиринте дверей.

Уличные зеркала сразу в десяти видах отразили его искаженное лицо. Прожекторы высекли пламя из его рыжих волос. Пот градом катился с тупого, каменного подбородка, и весь он, угловатый и резкий, походил на бабочку, трепетавшую крыльями пиджака.

Площадка, где очутился молодой человек, — это бывшая рю Риволи, улица торговли, взметнувшаяся в коммерческом азарте на десять пылающих этажей ввысь.

Каждый этаж — коридоры раздвижных пассажей.

Справа и слева, то вблизи, то где-то под алебастровым потолком зияли рекламы.

В гранях зеркал неожиданно загорались плакаты.

Англичанин вдруг увидел, что он находится в галантерейном отделе.

Тысячи чулок, клубки лент кружились в непрерывном вихре. Едва он успел очнуться — виденье исчезло. Последние образцы, сверкнув ажурной пяткой чулка, растаяли в шелках, льющихся свежим, речным потоком с перил второго этажа магазина.

Синие, розовые шелка шуршали, падая кусками, изгибаясь на прилавках. Сотни ножниц стальными молниями кромсали розовое тело шелка, и белые пакетики разбегались по рукам в толпе.