К несчастью, министр имел полную возможность запретить торг патентом, если последний имеет важное воздухоплавательное значение.

- Чего тут думать, - Остензон покрутил в пальцах тяжёлую серебряную ложку. Немедленно появился половой, лихо щёлкнув каблуками, искательно заглянул в глаза важному гостю, но не прочёл там ничего для себя, и столь же стремительно исчез.

- Интерес очевиден. Россия получит доступ к дирижаблям "Монгольфье". Наши "Витязи" хороши, конечно, - в безветренную погоду да в жаркий день. А "Монгольфье" - это будущее. Не отстать бы от прогресса - вот и весь интерес. Этого, с государственной точки зрения, и должно быть достаточно. Или старик всё бредит военными маршами?

- Но ведь была же аэровойна, - Крекшин звякнул крышкой портсигара, достал длинную греческую пахитосу. - Одолжайся, пожалуйста, - протянул он серебряную коробочку другу.

Тот с удовольствием взял пахитосу, размял в пальцах.

- А молодые сейчас не говорят "одолжайся", - заметил он. - Вот уже и язык меняется. Стареем, брат. А прогресс мимо идёт. Как бы не отстать... Всем разумным людям ясно, что война между цивилизованными державами совершенно невозможно, тем более воздушная.

- Но ведь было же, - Крекшин подвинулся чуть ближе к собеседнику, было... У меня дед с немецкого фронта в четырнадцатом году без ноги пришёл. И кашлял всё время вот этак... газов. А, между прочим, бомбы с "Цепеллинов" ихних очень даже сбрасывали.

- За что и поплатились, - Остензон нервно дёрнул уголком рта, что было верным признаком подступающего раздражения. - Хотя я всё же понимаю немцев. Стамбульский мир был унизительным. Но всё же - война была похабная, но короткая. Четыре месяца всего. А раньше по сто лет воевали.

- Так что с того? Всё равно все государства военные аэростаты содержат. Известное ж дело, - огрызнулся Крекшин. - А против кого, спрашивается?