А именно: тогдашний московский голова, Лука Ованесович Лазарев, знаменитый своей неумеренной любовью к Отечеству, и очень всякие иностранные новшества не любивший, прослышав про ту историю, Крекшина крепко зауважал. И безо всякой для себя выгоды замолвил за него словечко на самом верху. Так что старая тяжба насчёт откупных дел довольно споро решилась к полному Ипполита Мокиевича удовольствию. Хотя не обошлось и без конфуза: всякие тявкающие газетёнки, бесстыдно злоупотребляющие дарованной покойным Государем Императором свободою слова, прямо так и пропечатали анекдот, и с продолжением про благоволение градоначальника и откупа, ну и потом позволяли себе на этот счёт самые нескромные разговоры, так что Крекшин, немало на то разгневавшись, однажды пригрозил в приватной беседе главному редактору "Московских Ведомостей" (особенно на сей счёт отличившейся), что поймает какого-нибудь бумагомараку, и засунет ему шкодливое перо в то самое место, которое до известных пор считалось неудобоназываемым в печати, в отличие от вольного устного языка...

- Ба-ба-ба, кого я вижу, - задребезжал у него за спиной пронзительный до неприятности козлетон, - никак Ипполит Мокиевич собственной персоной пожаловали? То-то я гляжу, такая страшная шуба...

Крекшин повернулся на голос, уже точно зная, кого встретил. Так и вышло: небезызвестный Илья Григорьевич Мерцлов, журналист и литератор на вольных хлебах, с некоторого времени - депутат Государственной Думы от Национально-Прогрессивной Партии, в двубортном сером жилете английского фасону, стоял на верхней площадке, и делал знаки руками, выражающие желание немедленно заключить Ипполита Мокиевича в объятия. "Вот же влип", - с досадой подумал купчина, "привязался ко мне этот Мерцлов. Теперь, небось, не отвяжется." Однако ж, открыто показывать неуважение тоже было бы недальновидно: Илья Григорьевич, известный как своей ловкостью в обтяпывании разных дел, так и изрядной злопамятливостью, мог впоследствии почему-нибудь да подвернуться - то ли к выгоде, то ли к худу. "Ну его. Ежели раньше меня помрёт - пойду на могилу плюну", - в который уже раз решил для себя Ипполит Мокиевич, и, напустив на себя приветливый вид, отправился наверх. Палисандровая лестница застонала под многопудовым весом ходока.