Я рано начал сочинять, безо всяких усилий. Первый свой очерк опубликовал в журнале, когда мне было двадцать лет,- о том, как армия Вашингтона зимовала в Вэлли-Фордж. Я сбыл его в авиационный журнал за четыреста пятьдесят долларов. Папа, которого я очень любил, попросил выкупить у меня этот чек. Он выписал мне чек от себя, а тот, что из журнала, повесил в рамке над своим столом. Романтический гений, если угодно. Романтический, играющий блюзы гений, если угодно. Конечно, они с мамой умерли в конце прошлого года, в бреду, писая в штаны, как почти все прочие обитатели нашего большого шарика, но тем не менее я всегда любил их обоих. Я рос ребенком, какого они имели все основания ожидать,- хороший мальчик, очень способный, талант которого рано созрел в атмосфере любви и доверия, послушный мальчик, любивший и уважавший папочку и мамочку. Бобби был другим. Никто, даже владельцы визиток с золотым обрезом, как наши родители, никогда не ожидает такого ребенка, как Бобби. Никогда. Я научился обходиться без горшка на целых два года раньше Боба, и это единственное, в чем я когда-либо превзошел его. Но я никогда ему не завидовал; это выглядело, как если бы служитель, много лет подающий шайбы на площадку, завидовал славе Бобби Халла или Фила Эспозито. В какой-то точке сама возможность сравнения, дающая основания для зависти, исчезает. Я это знаю по себе и могу утверждать с полным основанием: начиная с некоторого момента ты просто отходишь в сторону, прикрывая глаза от вспышек фотокамер. Бобби читал с двух лет, а в три начал писать короткие очерки ("Наша собака", "Поездка в Бостон с мамой"). Он выводил разваливающиеся в разные стороны печатные каракули, как шестилегний, что удивительно само по себе, но главное не это: если не обращать внимания на то, что он еще не умел управлять сокращениями мышц, то по содержанию это выглядело как сочинения способного, хотя и очень наивного пятиклассника.