Я не представлял себе похороны брата; я на них присутствовал. - Бобби! - орал я.- Спускайся! - И-и-и-и-и-и! - вопил в ответ Бобби; голос его едва долетал, но был исполнен восторга. Изумленные шахматисты, метатели колец, читатели, влюбленные и бегуны замирали на месте, задрав головы. - Бобби, на этой чертовой штуке нет привязного ремня! - взывал я. Впервые, насколько помнится, я употребил нецензурное слово. - У-у-у-у меня все в по-о-о...- он вопил во весь голос, но я с ужасом сообразил, что ничем не могу ему помочь. Я с причитаниями понесся по Карриган-хилл. Понятия не имею, что я кричал, но охрип так, что на следующий день мог разговаривать только шепотом. Точно помню, что промчался мимо молодого парня в аккуратной тройке, стоявшего возле памятника Элеоноре Рузвельт у подножия холма. Он взглянул на меня и небрежно произнес: "Слушай, друг, у меня крыша поехала после травки". Помню, как эта странная бесформенная тень парила над зеленой чашей парка, задирая нос кверху, когда пролетала над скамейками, мусорными урнами и вытянутыми лицами зевак. Помню, как я гонялся за ней. Помню, как исказилось лицо матери и как она разрыдалась, когда я сказал ей, что самолет Бобби, который по идее никак не мог летать, перевернуло резким порывом ветра, и Бобби закончил свою короткую, но блестящую карьеру, размазанный вдоль всей Д-стрит. Конечно, для всего человечества было бы лучше, если бы так и случилось, но увы... Бобби повернул обратно к Карриган-хилл, небрежно вцепившись в хвост своего самолета, чтобы не свалиться с этой проклятой штуки, и направил ее к маленькому пруду в центре парка Гранта. Он пролетел в трех метрах над ним, затем в двух... а потом прокатился, словно на водных лыжах, по поверхности воды, разогнав за собой сильную струю и пугая невозмутимых жирных уток, которые возмущенно крякали ему вслед, а он весело хохотал. Он остановился на другом конце пруда, точно между двумя скамейками, которые срезали крылья его самолетику.