Он кивнул. Я знал, что он оттуда теперь не вылезет, но в конце концов должен же он понять, что я не хочу обсуждать с ним эту тему. Должен понять — не слишком ли много я взваливаю на пацана?

— Мне по горло хватает нервной мамы. Если я буду еще из-за тебя переживать, то не смогу работать. А работать я должен, чтобы прокормить семью. Тебе пора научиться правильно расставлять приоритеты. Так что, извини, но больше эта тема мной обсуждаться не будет.

Я припечатал его приговором: теперь он обречен тащить груз переживаний в одиночку. Маленький умный мужичок, дай Бог ему справиться. Где та степень эгоизма, через которую мы не вправе переступать? Откровенно говоря, не знаю. Мне бы обнять его, приласкать, спрятать от этой жизни… Свинство, конечно — валить всё на сына, но мне надо все-таки самому разобраться в ситуации и рассчитать свои силы. И нравственные, между прочим, прежде всего. Они мне, возможно, очень еще даже пригодятся.

С такими мыслями я вытащил из кармана, набухшего уже тремя мобильниками, старый и протянул его Длинноухому:

— Возьми, решил тебе отдать. Думал-думал, и вот так вот будет лучше всего.

Малыш обиженно поджал губы, и я понял, что оскорбил его — он решил, что я от него откупаюсь, надеюсь, что подарок его отвлечет.

— Держи-держи, я уверен, что всё будет тип-топ, но мне станет совсем спокойно, если я буду знать, что ты всегда на проводе. Длинноухий, кажется, поверил, взял трубку, чуть не грохнув ноутбук на пол. Я цыкнул и выпроводил его из комнаты.

Надеюсь, теперь я смогу хоть что-то узнать об этом чертовом конкурсе? Я раскрыл окно почты и прежде, чем читать, кратко помолился о душевном спокойствии. И догадался, что имел в виду Длинноухий под «плохой молитвой»: мне очень вдруг захотелось попросить Бога, чтобы победа досталась кому-то другому. Ведь на мне такая ответственность. Семья, и помочь, если меня не станет, некому. Но я понимал, что просить об этом — грех. И даже думать об этом — тоже грех.