Об убийствах священников и дьяконов давно перестали сообщать в новостях — эти события уже считались нормой. В нашем храме также произошло нападение на отца Иллариона, но, к счастью, он остался жив. Угрозы получали практически мы все. У молодых не выдерживали нервы, они уставали жить под постоянным давлением родных, в страхе, испытание для многих оказывалось непосильным, умереть за Христа представлялось много проще, чем жить за Него. Самые слабые провоцировали ситуации, когда их убивали, несмотря на то, что Церковь предостерегала избегать вооруженных столкновений. Число добровольных мучеников росло. Повторялись времена Тертуллиана. Образовывались секты наподобие монтанистской. Увы, ничто не ново под луной. Целые епископаты уходили в раскол. Катакомбных православных церквей стало больше, чем официально зарегистрированных сект. Все это давало повод СМИ поливать Церковь грязью, предвзятость прессы провоцировала всеобщее негодование. Надо было думать о будущем — о том, как сохранить безопасность детей в мире, где Богу места не оставалось. Острую жалость во мне вызывал Феодосий, балансировавший между политическим давлением властей и внутренними церковными раздорами. Большей нестабильности Церковь не знала, если только во времена арианства. Перед патриархом стоял тот же нелегкий выбор, что и перед каждым верующим человеком. Только отвечал он не за себя и свою семью, а за каждого из нас. Именно он должен был определить: остается ли Церковь на старом пути или уходит в катакомбы. По пророчествам, подобный раскол также должен был происходить в последние времена. Настали они или нет — никто не знал.

Не успокаивали вести и со святых мест. Израиль уже 15 лет был закрытой зоной, вдоль его границы постоянно размещались войска ООН, охраняя его от арабов — во всяком случае, так было официально объявлено.